facebook vkontakte twitter youtube    

Time: 7:30
Андрей Кадомцев

Андрей Кадомцев

 

журналист-международник

 

 

В последнее время, мировые СМИ регулярно сообщают о том, что Кейптаун, 4-х миллионный город в ЮАР, может в ближайшие месяцы стать первым мегаполисом в мире, который практически полностью исчерпает запасы пресной воды. Согласно исследованиям потсдамского Института исследований воздействия климата  аналогичные проблемы могут ожидать в ближайшие годы Северную Африку, Средиземноморье, Ближний Восток и некоторые области Азии. Ученые призывают правительства осознать последствия и срочно разработать планы адаптации к климатическим изменениям[i].

 

Пресная вода является одним из факторов, наличие которых обязательно для самого существования жизни. Важнейшими геополитическими характеристиками пресной воды являются ограниченность ее разведанных и доступных для извлечения запасов, неуклонный рост потребления, а также неравномерность распределения источников воды между странами. С исторических времен и до сегодняшнего дня объем доступной пресной воды, как для бытовых нужд, так и для нужд сельского хозяйства и промышленности, непосредственно определяет как текущий уровень, так и перспективы долгосрочного выживания и развития любого человеческого сообщества. К началу 2000-х годов ряд исследователей уже рассматривали водные ресурсы по аналогии с сырой нефтью[ii]. В 1995 году бывший вице-президент Всемирного банка египтянин Исмаил Серагельдин (IsmailSerageldin) предсказал, что войны 21 века будут вестись не за нефть, а за воду. Теперь - к фактам.

Неравномерность распределения доступных источников пресной воды между странами и регионами мира весьма значительна. Согласно статистическим данным, доступным на 2017 год, по меньшей мере,  треть населения Земли проживает в странах, испытывающих нехватку источников пресной воды[iii]. В этих государствах объемы недостающих ресурсов колеблются от средних до значительных (значительной считается нехватка воды, когда потребление превышает объем вновь вводимых в хозяйственный оборот источников более чем на 10 процентов). Существенно различается и величина «нормального» потребления воды в разных странах. В развитых государствах норма потребления воды составляет от 500 до 800 литров на человека в день. В развивающихся – лишь от 60 до 150 литров. Критической с точки зрения необходимой для человека физиологической нормы потребления воды является ситуация в ряде стран Ближнего Востока и Северной Африки. Пять процентов мирового населения, проживающие в этих районах, потребляют лишь один процент всей питьевой воды на Земле[iv].  

По данным испанской газеты ElMundo, опубликованным еще в 2013 году, если в ближайшие десятилетия средняя температура на планете повысится на 2 градуса Цельсия, количество жителей, страдающих от нехватки воды, увеличится примерно на 8%. Если же события пойдут по наихудшему сценарию (повышение температуры на 5 градусов), то этот показатель вырастет примерно на 13%. А согласно прогнозу Всемирной метеорологической организации, опубликованному в 2017 году, уже к 2025 году с теми или иными ограничениями в потреблении воды могут столкнуться до двух третей населения нашей планеты. При этом сотни миллионов будут испытывать на себе негативные последствия снижения ее качества[v].

Другим фактором, превращающим воду в один из самых редких и востребованных природных ресурсов, является быстрый рост населения Земли. В декабре 2017 года американский журнал Newsweekпредставил прогнозные данные, согласно которым спрос на воду вырастет на 50 процентов к 2050 году. По данным НАСА, 21 из 37 крупнейших водоносных горизонтов мира уже опустошаются быстрее, чем происходит их естественное восполнение. Наиболее острой проблема нехватки воды может оказаться для крупных городских агломераций. Сегодня в них проживает более 4 млрд. людей, к середине столетия их число возрастет до 8 миллиардов. Сейчас «у всех на слуху» печальный пример Кейптауна. В 2017 году в столице Кении Найроби на несколько месяцев вводились жесткие ограничения на потребление воды. Власти Тегерана, по прогнозу американских экспертов, также уже «скоро» будут вынуждены ввести ограничения на потребление воды. В самих США, до 40 штатов рискуют столкнуться с проблемой нехватки воды в течение следующего десятилетия. В целом, полагают аналитики Всемирного банка, потери мировой экономики вследствие нехватки ресурсов пресной воды приближаются к цифре в 500 млрд. долларов ежегодно[vi]

Конфликты, вызванные регулированием расхода воды в реках и озерах, расположенных на территории сразу нескольких государств, известны с незапамятных времен. Страны, расположенные выше по течению рек, имеют возможность воздействовать как на объемы, так и на качество воды, доступной населению стран, лежащих ниже по течению. Одним из наиболее ярких примеров нынешнего времени, эксперты называют потенциальных конфликт Эфиопии, контролирующей верхнее течение Нила, и Египта, само существование которого исторически связано с доступом к водным ресурсам одной из крупнейших рек мира. Другим примером является строительство дамб на реке Евфрат Турцией и Сирией, которое вызывает растущее беспокойство властей Ирака, и провоцирует напряженность между странами.[vii]. Неафишируемый конфликт между Саудовской Аравией и Иорданией из-за водоносных горизонтов в районе al-Disi тянулся с середины 1990-х и был урегулирован лишь в 2015.

С начала 2000-х годов появляется все больше прогнозов относительно возникновения межгосударственных конфликтов, связанных с началом разработки трансграничных подземных запасов пресной воды. В частности, рядом экспертов высказываются предположения о том, что одним из факторов дестабилизации и последующего свержения правительства М. Каддафи в Ливии стали опасения, что начатые в 1983 году масштабные программы разработки подземных залежей пресной воды приведут к «неконтролируемому» усилению политического и экономического влияния Триполи. Как в отношении соседних стран - Египта, Чада, Нигерии и Судана, так и на Ближнем Востоке и в Средиземноморье.[viii]

По данным ООН, более 260 водоемов в мире находятся на территории более чем одной страны. По оценкам экспертов, существует порядка трехсот зон потенциальных конфликтов; в основном они расположены на территории крупных речных бассейнов в Африке, Азии, Европе и Америке. Квандо (Чобе), Комати, Нил, Окаванго, Сенегал и Вольта в Африке. Ганг, Инд,  Брахмапутра, Меконг, Тигр, Евфрат, Иордан, Сырдарья и Амударья в Азии. Дунай и Рона в Европе. Колумбия и Рио Гранде в Северной Америке. Сенепа и Пилькомайо (Арагвай) в Южной Америке. Также можно ожидать обострения ситуации в регионах расположения крупных пресноводных озер, расположенных на территориях сразу нескольких государств: Чад, Малави, Виктория, Танганьика, Титикака. Наибольший риск возникновения кризисов прогнозируется вокруг Иордана, Тигра и Евфрата, Амударьи, Сырдарьи а также Инда и Нила – во всех перечисленных случаях речь идет не только о борьбе за контроль над водными ресурсами но и о застарелых геополитических конфликтах[ix].

Водные ресурсы можно отнести к числу скрытых конфликтов между Китаем и Индией. Великие реки, обеспечивающие Индию и Китай водой, берут свое начало в Гималаях. Глобальное потепление привело к таянию ледников, и неизвестно, как новая ситуация отразится на объемах воды в реках. Отсюда и территориальные споры из-за участков земли, расположенных вблизи Гималаев. У Пекина вызывает раздражение решение Дели о предоставлении убежища Далай-ламе и тибетскому правительству на своей территории: Тибет считается "водным сейфом" Китая. В Нью-Дели, в свою очередь, растет беспокойство относительно проектов Пекина построить плотины на горном отрезке реки Брахмапутра, обеспечивающей водой северо-восточные районы Индии[x]. Спор Индии и Пакистана из-за принадлежности Кашмира в немалой степени связан с водными ресурсами региона. Именно в верховьях той части Гималаев, которая расположена на территории Кашмира, берут свое начало сразу три реки – Рави, Сатледж (Панджнад) – самый крупный приток Инда, а также Биас – важнейшие источники пресной воды в густонаселенном регионе.

На Ближнем Востоке – вследствие, в первую очередь, климатических изменений, произошедших за последние десятилетия, существенно загрязнилась и обмелела река Иордан. Иордан – ключевой и спорный источник пресной воды для таких стран, как Сирия и Израиль, а также для Палестины. И практически единственный – для Иордании, первой страны в мире, по данным Newsweek, нехватка воды в которой угрожает самому существованию государства. Ирак и Сирия конфликтуют из-за воды Тигра. Ирак и Иран не раз обменивались угрозами из-за Шатт-эль-Араб. В Центральной Азии после распада СССР вновь обострились  серьезные разногласия по поводу водных ресурсов Амударьи и Сырдарьи. Обладающие избытком водных ресурсов Киргизия и Таджикистан пытаются выставлять свои условия Казахстану, Узбекистану и Туркмении, которые, в свою очередь, критически зависят от внешних источников пресной воды. В случае Амударьи, ситуацию усугубляют растущие запросы Афганистана[xi].

Следует отметить, что вплоть до недавнего времени большинство споров из-за источников воды не переходили в «горячую» стадию и не приводили к военным столкновениям. В 20 веке были зафиксированы лишь семь вооруженных конфликтов из-за воды. "На протяжении последних 20 лет принят целый ряд международных соглашений по воде. В том числе по регулированию трансграничных потоков и так далее. Но все это не соблюдается, оказывается недостаточно эффективным. То есть, какие соглашения ни принимай, а когда человеку нечего пить, когда начинается банальная борьба за водные источники, то тут уже не до соглашений и деклараций. На них вряд ли будут обращать серьезное внимание. Потому что у этих международных соглашений нет жесткого механизма реализации", отмечает российский академик Алексей Яблоков[xii]. По данным международных агентств развития, почти половина крупнейших рек мира будет испытывать возрастающую нагрузку на свои ресурсы до того момента, пока население Земли будет оставаться прежним или расти. В результате, уже в 2009 году эксперты Пентагона предсказывали рост количества конфликтов вокруг проблемы доступа к пресной воде. По мнению американского военного ведомства, нехватка воды является основной причиной столкновений в Чаде, Йемене и Сомали[xiii].

В целом, по прогнозам экспертов ООН, если среднегодовая температура в мире повыситься к 2100 году на 5 градусов, в мире не будет «практически ни одного места», чья водная экосистема не претерпит значительные изменения. Наибольшую озабоченность, вызывают восточная Индия, саванны Эфиопии и Сомали, джунгли Амазонии, леса на севере Канады, которым угрожает превращение «в саванну с умеренным климатом», а также Тибетское плато. Россия — вторая по водообеспеченности страна мира, после Бразилии. Страна обладает одними из крупнейших в мире запасами пресной воды. Вместе с тем, 84 % поверхностных вод сосредоточено к востоку от Урала; многие густозаселённые районы Европейской части России, особенно на юге, испытывают нехватку водных ресурсов. Кроме того, загрязнение водных ресурсов «происходит угрожающими темпами», в основном химикатами нового поколения и лекарственными препаратами.  Так что даже нашей стране уже сейчас  есть смысл задуматься над этой проблемой.



[i] https://www.inopressa.ru/article/09Oct2013/elmundo/climate.html

[ii] Klare, M. T., Resource Wars. The New Landscape of Global Conflict. New York, 2002.

[iii] http://pacinst.org/worlds-water-challenges-2017/

[iv] http://unesdoc.unesco.org/images/0024/002440/244041e.pdf \

 http://unesdoc.unesco.org/images/0024/002475/247553e.pdf

[v] WMO Statement on the State of the Global Climate in 2017 Provisional Release 06.11.2017 \ goo.gl/ai4gfW

[vi] https://openknowledge.worldbank.org/bitstream/handle/10986/23665/K8517.pdf?sequence=3&isAllowed=y

[vii]http://www.unipo.sk/public/media/12484/Geopolitical%20context%20of%20the%20issues%20of%20providing%20water%20resources.pdf

[viii] https://www.theguardian.com/environment/2011/may/27/libya-water-hidden-weapon

[ix] https://doi.org/10.1016/j.polgeo.2012.11.001 /

https://journals.lib.unb.ca/index.php/JCS/article/viewFile/15069/16138 /

https://doi.org/10.1016/j.polgeo.2010.10.005

[x] https://www.inopressa.ru/article/21May2013/repubblica/cindia.html

[xi] https://www.crisisgroup.org/europe-central-asia/central-asia/233-water-pressures-central-asia \

https://lenta.ru/articles/2017/05/18/wasser_krieg/

[xii] https://news.rambler.ru/science/13243703-konflikty-iz-za-presnoy-vody-nachnutsya-cherez-15-let/?updated

[xiii] https://www.theguardian.com/environment/2010/jun/25/river-water-disputes-tension-shortages

 

 

Возможное обострение отношений КНР и США наверняка будет иметь и серьезные геополитические последствия. В частности, такое развитие событий объективно способствует сближению Соединенных Штатов с Индией. В октябре прошлого года, в ходе визита в Дели, госсекретарь США Рекс Тиллерсон охарактеризовал отношения двух стран как «стратегическое партнерство». По мнению ряда наблюдателей, Индия способна стать ключевым партнером США в Индо-Азиатском регионе[1].

Краткий обзор американо-индийских отношений в последние десятилетия дает глубокое представление о факторах, способных оказать решающее влияние на перспективы партнерства двух крупнейших государств мира. Напомним, что активизация двусторонних связей произошла относительно недавно. В годы «холодной войны» Вашингтон рассматривал Индию исключительно сквозь узкую призму геополитических интересов. В результате, отношения с одним из лидеров движения неприсоединения, имевшим к тому же тесные связи с СССР, носили преимущественно «враждебно-отстраненный» характер. Некоторое оживление отношений в 1990-е было сведено на нет санкциями, которые США наложили на Индию за проведение ядерных испытаний в 1998 году.

После терактов 11 сентября 2001 года, президенту Дж. Буш-младшему пришлось решать двуединую задачу: сохранить стратегические связи с Пакистаном, которые были необходимы для глобальной "войны против террора", одним из ключевых элементов которой стали боевые действия в Афганистане. И в тоже самое время найти противовес стремительно возраставшей мощи КНР, которую Буш-младший открыто обозначил как главный вызов интересам США в Азии, а в долгосрочной перспективе и во всем мире. Таким образом, у Соединенных Штатов возник стратегический интерес к сближению с Индией, которую в Вашингтоне стали рассматривать как лучший и самый естественный противовес как усилению Пекина, так и чрезмерной самостоятельности Исламабада. 

Потребность Вашингтона в качественном улучшении отношений была столь велика, что администрация Буша-младшего пошла в 2006 году на подписание с Индией Соглашения о сотрудничестве в области мирной атомной энергетики. (Даже несмотря на то, что Нью-Дели не является участником Договора о нераспространении ядерного оружия.) Критически оцененная многими, как в мире, так и в США[2], ядерная сделка с Индией позволила двум странам сделать «невиданный прежде» шаг (generational  leap) в сторону стратегического сближения. По мнению оптимистов, тем самым США признавали «исключительную» роль Индии в возникающем новом мировом порядке. Тем не менее, на протяжении нескольких следующих лет отношения переживали период стагнации[3].

Новая динамика в двусторонних отношениях обозначилась лишь после прихода к власти премьер-министра Нарендры Моди. Националист и прагматик, Моди разделял усиливающуюся тревогу Вашингтона по поводу неуклонно растущей китайской мощи. В этой ситуации, «возвращение Америки в Азию», задуманное Обамой, сулило установление баланса сил, отвечающего индийским интересам. США, в свою очередь, терявшие поддержку как среди традиционных арабских союзников, обеспокоенных двусмысленной позицией Белого дома в отношении «арабской весны», так и в регионе АТР, где некоторые традиционные американские союзники всё чаще посматривали в сторону Пекина, хотели развивать двусторонние военно-стратегические связи. В этой ситуации большие надежды Обама возлагал на торгово-экономическое сотрудничество с Индией, превращавшуюся в третью экономику мира. 

Результаты оказались противоречивы. Наибольший прогресс наблюдался в военной области. К 2016 году Индия становится самым частым участником совместных военных маневров с США среди всех государств мира. Росли объемы военно-технического сотрудничества – более 17 млрд. долларов за период 2011-2016 гг. Индия вышла на второе место среди покупателей американского оружия и техники[4]. В настоящее время, вновь прорабатывается вариант продажи истребителей F/A-18 Super Hornet с возможностью их дальнейшего производства в Индии.

Гораздо скромнее оказались результаты в экономической области. К 2015 году объем двусторонней торговли достиг лишь 107 млрд. долларов – при заявлявшихся руководством обеих стран планах в «несколько сотен миллиардов». При этом, в несколько раз вырос и торговый дефицит Америки  - до более чем 30 млрд. долларов[5]. Наконец, стороны погрязли во взаимных претензиях на внешнеторговые ограничения. Американцев раздражали «широкомасштабная коррупция», а также «запретительные меры», принимавшиеся индийскими властями под давлением местных производителей. Возмущение индийской стороны вызывали американская практика «переманивания» индийских инженеров и программистов при «драконовских ограничениях» на импорт в США индийской сельхозпродукции.

Наибольшие сложности возникли в вопросах геополитики.  В Нью-Дели  хорошо помнят американскую враждебность в годы «холодной войны», и санкции, с помощью которых в 1974 и 1998 годах Америка пыталась ограничить развитие ядерных сил Индии, а значит и ее стратегическую самостоятельность. Пробуксовывал и провозглашенный Белым домом амбициозный план «возвращения США в Азию». В том числе из-за противоречивого подхода к одной из двух крупнейших держав региона. С одной стороны, администрация Обамы подавала сигналы о желательности превращения Индии в ключевой элемент той самой «оси Азии» (Asia pivot), вокруг которой могла бы строиться новая американская внешняя политика практически во всем восточном полушарии. С другой, действия США в Афганистане создавали у Нью-Дели впечатление, что Вашингтон готов оставить Индию один на один не только с этой проблемой, но и с «подрывной» политикой Пакистана.

Ситуацию усугубили и достаточно быстро проявившиеся пределы развития сотрудничества Вашингтона и Нью-Дели в военной области. Вновь вышли на поверхность опасения индийской стороны относительно перспектив превращения в младшего партнера в военной коалиции, действующей преимущественно в интересах США. Кроме того, более чем двукратное сокращение ВМС США в АТР, произошедшее после 1991 года, заставляет Индию сомневаться в практической способности Америки выполнять свои военно-стратегические обязательства в регионе.  В результате, индийская сторона не проявила желания не только размещать американские войска на своей территории на постоянной основе, но даже заключать долгосрочные соглашения о логистической поддержки сил США в азиатском регионе. Кроме того, совместные проекты в сфере ВПК натолкнулись на характерную для Индии бюрократическую волокиту, коррупцию и противодействие местных компаний. Вероятно, самой наглядной  кульминацией, обозначившей  пределы стратегического сближения Вашингтона и Нью-Дели, стало отсутствие Индии в числе участников переговоров по подготовке Транс-Тихоокеанского партнерства, которое задумывалось как важнейший элемент укрепления влияния Вашингтона в Азии.

Трамп, несмотря на свое почти демонстративное стремление дистанцироваться от политического наследия предшественника, на индийском направлении, похоже, готов в целом развивать курс, взятый Обамой в последние годы своего президентства. В преддверии визита Тиллерсона в Индию, американские СМИ недвусмысленно называли главную цель поездки – заручиться поддержкой Нью-Дели в качестве союзника против дальнейшего усиления Китая в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Подводя итоги переговоров, официальный представитель Государственного департамента описала их главный лейтмотив как “укрепление партнерства США и Индии, ведущей роли Индии в вопросах мира и безопасности в Индо-Тихоокеанском регионе, а также ключевую роль Индии в стратегии администрации США в Южной Азии»[6].

В ноябре 2017 года уже сам глава Белого дома заявил о том, что Индия является жизненно важным партнером США в обеспечении свободы и открытости всего большого региона, традиционно именуемого Азиатско-Тихоокеанским, но стратегами Трампа переименованного в Индо-Тихоокеанский (ИТР). Таким образом, Трамп делает заявку на еще более масштабную концепцию азиатской политики, по сравнению с «осью Азии» Барака Обамы. Такой подход, как представляется, свидетельствует о наличии в США широкого внутриэлитного консенсуса в отношении политики в Азии.

В Индии, в свою очередь, все наблюдатели с тревогой отмечают, что «напористость» Пекина – зачастую, буквально по ту сторону индийской границы, год от года только возрастает[7]. Между тем, экономическое отставание Индии от Поднебесной, похоже, начало увеличиваться. Так, по данным британского TheEconomist, ВВП на душу населения в Индии к концу 2017 года составил уже только половину китайского. В результате, руководство Индии вынуждено отбросить многие прежние геополитические опасения и предпринимать все более энергичные шаги на Азиатском направлении. Нью-Дели, похоже, уже не боится вызвать раздражение Китая и почти открыто зондирует почву относительно перспектив формирования коалиций, имеющих очевидный антикитайский потенциал. В первую очередь, речь идет о взятом индийским руководством курсе на сближение с Вашингтоном и Токио. Такой подход выглядит более реалистичным, чем односторонние действия, поскольку совокупный экономический и торговый потенциал Индии, Японии и США значительно – более чем в полтора раза, превосходит китайский. В ходе расширенного саммита АСЕАН в Маниле в ноябре 2017 года, состоялась встреча официальных представителей трех вышеупомянутых стран и Австралии – впервые с 2007 года, в ходе которой стороны договорились о возобновлении четырехсторонних консультаций[8], в которых некоторые эксперты видят прообраз едва ли не «азиатской Антанты».

Вместе с тем, старые ограничения возможностей индийской внешней политики пока никуда не делись. Индия не способна (и не горит желанием)  нести основное бремя в случае гипотетического «горячего» конфликта между любой «коалицией демократий АТР» и Китаем, идею которой уже больше десяти лет время от времени упоминают в Японии, а теперь, похоже, со все большим интересом изучают в Вашингтоне. Перспектива превращения Нью-Дели в полноценный торгово-экономический противовес Китаю - в АТР, ИТР, а тем более в Азии в целом, тоже не имеет под собой серьезных оснований. Объем торговли КНР с АСЕАН, по данным IndiaToday, достиг в 2016 году 350 млрд. долларов.  Для сравнения, товарооборот между АСЕАН и Индией составил в том же году менее 60 миллиардов. Индия защищает свой внутренний рынок от иностранных конкурентов не менее ревностно, чем Китай. При этом индийские возможности в сфере экспорта капиталов и технологий, а также госфинансирования зарубежных проектов национальных компаний значительно уступают китайским. В результате, экономические связи с Индией сулят меньше выгод государствам и бизнесу зарубежных стран. Даже весьма ревнивое отношение Нью-Дели к глобальной китайской инициативе «Пояс шелкового пути» (к ряду других проектов Индия предпочла присоединится), так до сих пор и не обрело форму конкретных альтернативных проектов. Между тем регион, «довольно неожиданно» для многих в Индии переименованный американским Госдепартаментом в «Индо-Тихоокеанский», «простирается почти на половину мира».

Наконец, многие индийские эксперты выражают сомнения в способности Трампа стать надежным союзником Индии в долгосрочной перспективе. Индо-Тихоокеанская стратегия, объявленная Трампом, перечеркивает целый ряд шагов, предпринятых в свое время Обамой. А результаты политики нынешней администрации могут быть легко сведены на нет её преемниками. Пытаясь противостоять росту влияния КНР, Америка лишь теряет время и ресурсы, позволяя тем самым Китаю занять лидирующее положение в мире, убеждены скептики. Учитывая это,  Индия, скорее всего, будет и впредь всеми силами избегать зависимости своей внешней политики от интенсивного соперничества между Вашингтоном и Пекином, и сохранять стратегическую автономию – принцип, лежащий в основе государственной политики с первых дней независимости.

 



[1] https://www.kommersant.ru/doc/3523013

[2] http://www.nytimes.com/2006/02/28/opinion/president-bush-goes-to-india.html

[3]  Власти США были поглощены начавшимся экономическим кризисом и проблемами на Ближнем Востоке. В Индии правительство Манмохана Сингха оказалось чрезвычайно ослаблено и фактически парализовано регулярными коррупционными скандалами. Кроме того, принятый в 2010 году индийским парламентом закон об ответственности за ядерный ущерб практически заблокировал реализацию сделки, заключенной в 2006, превратившись к концу первого президентского срока Обамы «в основной раздражитель в отношениях с США». (Подробнее см. https://www.kommersant.ru/doc/2095143)

[4] http://nationalinterest.org/print/feature/how-obama-revived-us-indian-relations-16473

[5]В процентном отношении от всего объема американо-индийской торговли дефицит существенно больше, чем в случаях Китая и ФРГ.

[6] https://www.state.gov/r/pa/prs/dpb/2017/10/275122.htm

[7] Граница Индии непосредственно с КНР составляет без малого 3500 километров, и на протяжении большей своей части не делимитирована. Напряженность на ряде участков носит хронический характер. Последнее обострение имело место летом прошлого года.

 

Торговая война США – КНР: прогнозы

Понедельник, 29 Январь 2018 18:09

 

В январе нынешнего года президент США Дональд Трамп начал претворять в жизнь свои давние обещания по реализации широкого пакета экономических ограничительных мер против Китая. Эксперты вновь заговорили о перспективах начала широкомасштабной торговой войны между двумя крупнейшими экономиками мира. По мнению theWallStreetJournal, катализатором для военных действий после года пустых угроз со стороны президента Трампа стал рекордный годовой профицит торгового баланса Китая с Соединенными Штатами.

Контуры «торговой войны» между США и КНР стали вырисовываться с лета 2017 года. В августе, представитель США на торговых переговорах Роберт Лайтхайзер инициировал расследование в отношении КНР на основании закона о торговле от 1974 года. Речь идет об импорте алюминия и стали, а также о китайском режиме интеллектуальной собственности и о его практике принуждения иностранных фирм к передаче секретов производства и технологий. Закон предусматривает введение пошлин на китайские товары или другие торговые санкции до тех пор, пока Китай не изменит свою политику. По данным «Рейтер», американские компании утверждают, что теряют сотни миллионов долларов в области технологий и уступают миллионы рабочих мест китайским компаниям, которые украли идеи и программное обеспечение или вынудили передать им интеллектуальную собственность в качестве платы за ведение бизнеса в Китае.

Обсуждение перспектив широкомасштабных  ограничительных мер для китайских производителей на американском рынке подстегнули появившиеся в январе нынешнего года сообщения западных СМИ о решении китайских чиновников пересмотреть портфели зарубежных активов и рекомендациях приостановить или воздержаться от покупки американских гособлигаций. Позже китайское рейтинговое агентство Dagong Global Credit Rating Co. снизило суверенные рейтинги США по долговым обязательствам в национальной и иностранной валютах, ссылаясь на растущую зависимость крупнейшей экономики мира от заемных средств[i].

О первых конкретных мерах администрация Трампа объявила 23 января 2018 года. По данным Bloomberg, Белый дом ввел на четыре года пошлины в размере не менее 30% на импорт панелей для солнечных батарей и стиральных машин. В течение четырех лет предполагается постепенное снижение пошлин до 15%. Трамп, по его словам, стремится к хорошим отношениям с Китаем, однако Пекину следует справедливо вести дела с США. Трамп заявил, что намерен обсудить вопрос о дальнейших мерах в отношении Китая во время выступления перед Конгрессом 30 января «О положении страны».

При всём том, уже эти первые шаги вызвали противоречивую реакцию не только в мире, но и в самих Соединенных Штатах. По данным FinancialTimes, среди американских компаний, занятых в сфере солнечной энергетики, нет единства. Одни обвиняют в своих бедах китайский импорт и требуют от Трампа ввести обширные пошлины на импортные солнечные элементы, завозимые в основном из Китая. Однако гораздо больше тех, кто выступает против, предупреждая, что повышение пошлин приведет к росту розничных цен и к утрате десятков тысяч рабочих мест, если солнечные источники энергии станут менее конкурентоспособными по сравнению с альтернативами, такими как дешевый природный газ.[ii] Дело в том, что почти 80%  панелей для солнечных батарей импортируются в США из других стран; де-факто - главным образом из Китая.[iii].

Кроме того, одновременно с Китаем, тарифный «удар» был нанесен по Южной Корее – до сих пор считавшейся одним из ведущих американских союзников в Азии. Это породило вопросы уже среди политиков и экспертов по международным отношениям, опасающихся, что опрометчивый изоляционизм Трампа способен существенно осложнить отношения с ключевыми союзниками Соединенных Штатов. А ведь наличие влиятельных союзников – жизненно важный фактор с точки зрения перспектив экономического противостояния с одной из крупнейших экономик мира. В попытке сгладить негативную реакцию, 25 января министр торговли США Уилбур Росс, выступая на Всемирном экономическом форуме в Давосе, подчеркнул, что Соединенные Штаты не развязывают торговую войну. Вашингтон лишь пытается уравнять условия в международной торговле и противодействовать китайскому протекционизму, в том числе «прямой угрозе» в сфере высокотехнологичных товаров[iv].

Тем не менее, эксперты уже больше полугода предлагают свои оценки  шансов сторон в случае начала полномасштабного финансово-экономического противостояния. В пользу США действуют по меньшей мере три макро-фактора.

Во-первых, международная торговля по-прежнему обеспечивает до 40% ВВП КНР и десятки миллионов рабочих мест в Поднебесной. В то время как доля торговли в ВВП США не превышает 30%.

Вторая проблема Китая – огромный государственный долг. Замедление экономики, продолжающееся несколько последних лет, вынуждает Пекин накачивать экономику государственными кредитами. Согласно оценкам вашингтонского InstituteofInternationalFinance, обнародованным в июне 2017 года, общий долг КНР уже превышает 304% ВВП – «беспрецедентную» величину для страны даже с таким экономическим ростом.

Наконец, Китай стремительно теряет преимущества, которые раньше ему давала дешевая рабочая сила. По данным консалтинговой фирмы OxfordEconomics,  себестоимость одной единицы продукции, выпущенной в КНР, теперь лишь на 4% меньше, чем в США[v].

С другой стороны, Америка никогда не мерилась силами в торговом столкновении с противником вроде Китая в плане масштаба экономики, промышленных мощностей и мировых амбиций, отмечает TheWallStreetJournal. Китай и так не слишком открыт для американских компаний. В результате, фирмы, сильно зависящие от продаж в Китае (чаще всего называют Apple, «Боинг» и «Дженерал Моторс»), окажутся заложниками конфликта. Трампу придется постоянно искать одобрения в Конгрессе. В то время как у Китая есть детальная тактика для торговой войны и полная гибкость для ее реализации. Наконец, полагает журнал Time, Китай может нанести целенаправленные ответные удары по компаниям, расположенным в тех штатах США, которые являются ключевой электоральной базой Трампа. В этом случае, Пекин способен серьезно подорвать перспективы переизбрания нынешнего главы Белого дома в 2020 году.

Да и способны ли американские санкции существенно повлиять на изменение политики Пекина? Социологические исследования показывают, что в стране, подвергшейся санкциям (торговым ограничениям) общественная дискуссия по этому вопросу со временем неизбежно начинает фокусироваться не на причинах введения санкций, а на их последствиях. Дискурс «за что?» сменяется дискурсом «что же теперь будет?». Этот эффект «забывания» причин, с которыми связано принятие таких мер, отчасти может объяснить отмечаемую многими исследователями низкую эффективность санкций как способа изменения политики государства. Если по прошествии некоторого времени причины введения санкций перестают обсуждаться, и сложившаяся ситуация начинает восприниматься сама по себе, без связи с решениями, которые ее спровоцировали, о каких изменениях может идти речь? При таких обстоятельствах с большей вероятностью будут предприниматься действия по адаптации к новым условиям, а не по устранению их причины[vi].

Кроме того, вопросы, связанные с международными отношениями и мировой экономикой, достаточно сложны для граждан, поэтому важную роль в формировании общественного мнения по этим темам будут играть СМИ. А в Китае они находятся под прямым контролем властей.  TheWallStreetJournal цитирует «анонимных китайских чиновников», по мнению которых, «ощущение американского притеснения сплотит население вокруг Коммунистической партии, в то время как американское общественное мнение расколется на сторонников и противников торговой войны».

Наконец, в противостоянии с США (и даже объединенным «Западом» в целом) Китай сможет опереться на целый ряд институциональных и нормативных международных структур финансово-экономического и политического сотрудничества, способных стать полноценной альтернативой нынешним ведущим международным институтам вроде МВФ или ВТО, традиционно выступающим столпами глобального влияния Запада. «Китаецентричная система экономических связей» уже включает в себя евро-азиатскую инициативу «Один пояс – один путь», Азиатский банк инфраструктурных инвестиций, по мнению западных наблюдателей, «открыто позиционирующий себя в качестве альтернативы Всемирного банка», а также Всеобъемлющее региональное экономическое партнерство.

Обострение отношений КНР и США наверняка будет иметь и серьезные геополитические последствия. В частности, подобное развитие событий способно еще больше сблизить Пекин и Москву. 22 января военный атташе китайского посольства в России генерал-майор Куй Яньвэй заявил о том, что две страны должны вместе противостоять давлению со стороны Вашингтона[vii]. В экономической сфере Китай, столкнувшись с растущими препятствиями для своих инвестиций в США, мог бы проявить больший интерес к проектам в России. Вместе с тем, качественное расширение финансово-экономических связей с Поднебесной потребует от российской стороны масштабных структурных реформ.

С другой стороны, обострение соперничества Вашингтона и Пекина объективно способствует сближению Соединенных Штатов с Индией. В октябре прошлого года, в ходе визита в Дели, госсекретарь США Рекс Тиллерсон охарактеризовал отношения двух стран как «стратегическое партнерство». В перспективе, Индия способна стать ключевым партнером США в Индо-Азиатском регионе[viii].

В целом, по мнению большинства наблюдателей, в случае развязывания глобальной торговой войны, характер соперничества вряд ли достигнет накала времен войны «холодной». Тем не менее, худшим вариантом развития событий может стать формирование двух враждующих торгово-экономических блоков, ориентированных, соответственно, на Китай и США. По мнению Bloomberg, это стало бы сильным ударом по мировой экономике и финансам. Спровоцировало бы драматические изменения в отношениях между ведущими государствами мира. Компании стран, представляющих противоборствующие лагеря, оказались бы в значительной мере изолированы (и даже полностью отрезаны) от источников капитала и новых технологий в государствах, примкнувших к противоположному блоку. В результате прогнозируется существенное падение производительности труда, доходов коммерческих предприятий, а также рост безработицы. Нельзя полностью исключить и угрозу военных столкновений. Несомненно, подобное развитие событий вызвало бы существенные негативные последствия для всего мира.



[i]  Трамп думает наказать Китай за кражу интеллектуальной собственности крупным "штрафом", 18 января 2018, FinancialOne - goo.gl/1yj6Sh

[ii] http://inosmi.ru/economic/20180118/241218536.html

[iii] https://www.bloomberg.com/news/articles/2018-01-22/trump-taxes-solar-imports-in-biggest-blow-to-clean-energy-yet

[iv] https://eadaily.com/ru/news/2018/01/25/ssha-pytayutsya-protivodeystvovat-kitayskomu-protekcionizmu-ministr

[v] Ian Bremmer, The U.S. can win a trade war with China. That doesn’t mean it should try  \\ Time, August 28, 2017

[vi] Казун А. Д. Почему россияне не боятся экономических санкций? Контрриторические стратегии печатных СМИ // Мониторинг общественного мнения : Экономические и социальные перемены. 2016. № 1. С. 256—271.

[vii] https://ria.ru/world/20180122/1513063057.html?referrer_block=index_most_popular_1

[viii] https://www.kommersant.ru/doc/3523013

 

 

В конце прошлого года президент США Дональд Трамп обнародовал свою Стратегию национальной безопасности (СНБ). В целом, текст изобилует пассажами декларативного характера, призванными, вероятно, опровергнуть ряд устоявшихся стереотипов относительно текущей политики нынешнего руководства Соединенных Штатов. Также заметно очевидное стремление максимально дистанцироваться от концептуального наследия предыдущей администрации. Вместе с тем, по мнению оптимистов в американском экспертном сообществе, Стратегия потенциально способна задать достаточно определенную систему базовых ориентиров для сотрудников американских государственных ведомств, отвечающих за национальную безопасность, оборону и внешнюю политику.

По мнению сторонников Трампа, а также ряда «нейтральных» экспертов, одно из важнейших положений Стратегии – констатация того, что мир превратился в сцену глобальной конкуренции. Стратегия Трампа основана на представлении о конкуренции держав на мировой арене по гоббсовскому принципу «все против всех»[1]. По мнению авторов документа, обострение конкуренции со стороны России и Китая, а также угрозы, исходящие от Северной Кореи, Ирана и джихадистских движений, требуют от США переосмысления внешнеполитических подходов, доминировавших последние двадцать лет. Переосмыслению подлежит концепция прежней администрации, согласно которой сотрудничество со странами-соперниками и их вовлечение в международные институты и процессы мировой торговли позволяет превратить их в «добросовестных» членов международного сообщества и конструктивных партнеров. Авторы стратегии Трампа убеждены, что такой подход не выдержал проверку временем.

Сторонники СНБ Трампа также уверены, что их оппоненты не хотят признать очевидного - что политика США после окончания «холодной войны» выдохлась. В первую очередь потому, что в годы головокружительного оптимизма, последовавшего за крахом СССР, перечень «важных» целей американской внешней политики оказался непомерно раздутым. Внешняя политика приобрела «крайне запутанный и громоздкий характер». Притом что общественная поддержка столь обширной, амбициозной и во многих случаях аморфной политики, год от года только сокращалась.

Трамп, полагают «оптимисты», инстинктивно чувствует изъяны внешней политики США лучше других.

Во-первых, нынешний курс все дальше расходится с новой реальностью международных отношений.

Во-вторых, Китай представляет собой новый и опасный вызов американским интересам. 

В-третьих, внешняя политика должна реально измениться в ответ на новые вызовы.

Пора забыть идею «конца истории» - как «неизбежного» триумфа либерального мирового порядка. Напротив, существующий миропорядок является источником целого ряда наиболее серьезных проблем для Соединенных Штатов. История вовсе не закончена, и внешняя политика США должна «вернуться с небес на землю»: в обозримом будущем внешняя политика США должна представлять собой не претворение в жизнь высоких мечтаний и идеалов, а стратегию, призванную в первую очередь удерживать проблемы и угрозы на как можно более почтительном расстоянии[2].

Таким образом, по мнению сторонников Стратегии, Трамп весьма реалистичен в части, констатирующей реальное положение дел в американской внешней политике и в мире в целом.

Главная проблема предложенной Стратегии, по мнению как ее оппонентов, так и немалого числа аналитиков, разделяющих основные положения документа, - крайняя противоречивость и «неполнота» мер, предлагаемых для исправления ситуации. Так, авторы Стратегии настойчиво пытаются убедить общественность в том, что ключевой для Трампа лозунг «Америка прежде всего» («Americafirst») вовсе не обязательно означает «только Америка» («Americaalone»). В тексте достаточно пассажей, подтверждающих приверженность нынешнего руководства США союзническим обязательствам, включая 5-ю статью Североатлантического договора о коллективной обороне. Тем не менее, в разделе Стратегии, посвященном «миру всеобщей конкуренции» («CompetitiveWorld») о «союзниках» вообще не упоминается. А настойчивые напоминания об обязательной  «взаимовыгодности» союзнических отношений выглядят как неприкрытое желание «монетизировать» дружбу.

В ряде положений Стратегии просматривается стремление вернуться к классическим имперским формулам, к унилатерализму. В эпоху непредсказуемости, в ходе которой сами Соединенные Штаты активно вносят вклад в эрозию многосторонних международных институтов, главная озабоченность, выраженная в Стратегии – сокращение безоговорочного американского военного превосходства. Главная задача - ещё больше укрепить американскую мощь. Главная цель - защитить приоритет американских интересов над всеми остальными. Даже за счет дальнейшего ослабления многосторонних институтов и механизмов международной политики.

Следует напомнить, что схожие по сути подходы Клинтона и Буша-младшего быстро привели Америку к утрате чувства реальности и эйфории национальной всесильности (если не сказать вседозволенности). Ощущение «безграничной свободы» от сдерживающих факторов в мировой политике к началу 2000-х годов начало быстро материализовываться в практические шаги. В частности, американцы, не слишком утруждая себя поиском реальных доказательств, стали выбирать очередные цели «глобальной контртеррористической операции» или «продвижения свободы и демократии» скорее по принципу «внутренний голос говорит мне», чем исходя из реальности. Нынешняя администрация в Вашингтоне, похоже, вновь пытается утвердить точку зрения, согласно которой имперская политика позволительна лишь США: любого, кто пытается представить возражения или уточнения к провозглашенному Белым домом курсу в какой бы то ни было области, рассматривают по меньшей мере как оппонента Америки, если не потенциального противника.

Но «реализм» Трампа представляется многим западным экспертам непрагматично прямолинейным. К примеру, Трамп вновь напоминает европейцам, что их позиция по многим международным проблемам обусловлена в первую очередь их военно-стратегической слабостью. Между тем, подобное имперское высокомерие все больше раздражает Европу. А утверждение о стремлении Китая «подорвать» благополучие Америки, которое крайне трудно обосновать на практике[3]. Не говоря уже о том, что огульно обвинять Китай и Россию в подрывной деятельности против США, во-первых, некорректно, а, во-вторых, геополитически непрактично. По мнению многих западных экспертов, подталкивание Москвы и Пекина в объятия друг друга совершенно не отвечает американским интересам. Они считают, что не делая различий между целями и действиями России и Китая, авторы Стратегии лишают обе державы причин сохранять дистанцию друг от друга. Подобный подход в корне противоречит «хрестоматийно успешной» политике Г. Киссинджера, которому в 1970-е удалось переориентировать Пекин на Вашингтон,  обеспечив тем самым «изоляцию» Советского Союза на пике «холодной войны»[4].

Наконец, по мнению критиков, стратеги Трампа не желают видеть объективных различий в интересах и действиях России и КНР. По отношению к России, полагает ряд видных американских экспертов, прокомментировавших СНБ, США достаточно действовать «тактически, по ситуации». В то время как в отношении КНР необходим только стратегический подход[5].

Таким образом, считает ряд американских аналитиков,  представления о путях укрепления международных позиций Соединенных Штатов, предлагаемые администрацией Трампа, способны, напротив, еще больше подорвать влияние Вашингтона. Во-первых, они создают предпосылки для консолидации против США стран, дорожащих своим суверенитетом. А, во-вторых, рискуют придать новый импульс уже наметившемуся в минувшем году охлаждению со многими ключевыми союзниками. Сходный курс, проводившийся администрацией Буша-младшего, вызвал к жизни опасения американских экспертов относительно того, что  главная линия противостояния в нынешнем столетии может со временем пролечь по оси США – весь остальной мир. Идеи и конкретные шаги нынешнего руководства США способны еще больше усугубить ситуацию, окончательно стерев грань между антиамериканизмом и неприятием имперской политики.

 

 

Страница 4 из 7